ному tutti. К тому же 1940 году относится Поэма для голоса, органа и двух арф В. П. Шокина.* Произведение это написано на стихи Джамбула и построено на народных напевах. Несмотря на ряд технических неполадок и излишнюю ритмическую усложненность письма, Поэма Шокина заслуживает внимания, как дальнейшая после работ Юдина попытка продвижения органной литературы в сторону народной музыки. Прежде всего— интересно то, как Шокину удалось положить на орган народные напевы. Во-вторых, в произведении с текстом нового типа роль органа стала многозначной: он выступает и инструментом, создающим фон, и в драматическом диалоге вместе с голосом и арфами. При этом орган несет функцию не только солирующего инструмента, но как бы симфонического ансамбля, способного подытожить в своем tutti все, что достигнуто в вокально-инструментальной игре. Наконец, орган также «изображает» звучания народных инструментов, то печальные, то праздничные. С объединением подобного типа бытового и праздничного мы уже встречались в концерте М. А. Юдина. Ту же плодотворную противоречивость движения мы находим и в трактовке органа В. П. Шокиным. Правда, в его Поэме больше намечено {143} принципиально нового, чем осуществлено. Тем не менее опыт Шокина должен быть продолжен. Особый интерес, по-моему, представляет произведение, малоисполняющееся и, возможно, забытое самим автором. В 1931 году Андрей Баланчивадзе, тогда кончавший Ленинградскую консерваторию, написал для органа фугу. Эта фуга представляется замечательной по следующим обстоятельствам. Баланчивадзе, прошедший в консерватории весьма серьезную полифоническую школу у X. С. Кушнарева и глубоко проникший в законы баховской фуги, написал для органа пьесу, совершенную по пластичности, спокойствию и логичности течения. В этом смысле его фуга представляет прекрасный образец полифонического мышления. Но вдвойне ценно то, что столь пластичное фугированное развитие, обнаруживающее глубокое проникновение в законы построения фуг, основывается на звуковой системе, опирающейся, очевидно, на грузинскую народную музыку. В этой своеобразной системе перевернуто, с нашей точки зрения, соотношение терции и кварты. Квартовые параллелизмы ощущаются в данной системе как классические параллельные терции и сексты; вместе с тем интервал терции звучит как диссонанс, разрешающийся в кварту. Таким образом, фуга Баланчивадзе представляет уникальный по своему значению опыт синтеза своеобразной национальной звуковой системы с достижениями европейского полифонического мышления. Мне хотелось бы сопоставить это полузабытое произведение с фугированными фрагментами органных сочинений Пауля Хиндемита. Хиндемиту, казалось бы, свойственно проникновение в секреты баховской техники, но даже в отношении ритмической пластики полифония Хиндемита менее напевна, чем опыт фуги Баланчивадзе. И понятно почему: ведь ритмическое полифоническое мастерство Хиндемита не опирается на какой-либо реально существующий, в наше время бытующий музыкальный напев. Именно поэтому, при в
